Основная информация
Имя, Фамилия: Рэкс Баунс
Дата рождения: 26.03.834, 17 лет
Место рождения: Стохесс, Восточный край стены Роза
Место службы: Военная полиция
Цвет кожи, пол, национальность: Смуглый, Мужской, Элдиец
Рост и вес: 192 см и 89 кг
Внешность:
Смуглая кожа, короткие темные волосы и ярко-зеленые глаза. Выражение лица нейтральное, спокойное, с полуприкрытыми глазами.
Характер:
Рэкс - человек, живущий будто на другой волне. Его естественное состояние - спокойное, почти сонное парение в собственных мыслях. Он говорит тихо, растягивая слова и делая странные ударения, как бы обдумывая каждую букву. Его взгляд часто отсутствующий, устремлённый куда-то вдаль или в никуда. Также Рэкс прямолинеен и всегда говорит о том, что думает.
Внешне Рэкс - воплощение неряшливости: мятная форма, торчащие в разные стороны волосы, забытые детали. Кажется, всё земное ему в тягость. Он может заснуть в любом месте, уставиться в стену на полчаса или начать читать детскую книжку про зайца Уолли посреди казармы.
Однако это лишь одна его грань. В нужный момент происходит почти щелчок — и в глазах проступает холодная, расчётливая ясность. Рассеянный мечтатель мгновенно превращается в педантичного и эффективного военного полицейского, способного на молниеносный анализ и точные вычисления. Но долго поддерживать это «соединение» с реальностью он не может. Шутки его плоски и неуместны, диалог быстро вянет, а сам Рэкс с облегчением снова проваливается в свой удобный, медлительный внутренний мир, оставляя окружающих в лёгком недоумении.
Сильные стороны:
- Феноменальная рабочая память: В состоянии глубокой концентрации Рэкс может удерживать в уме и сопоставлять огромное количество разрозненных данных: строки из устава, черты лица из старого патрульного отчёта, несоответствия в показаниях. Но доступ к этой «библиотеке» открывается только в его «активном режиме», а на её поддержание тратится колоссальная психическая энергия.
- Системное мышление: Он видит мир как набор взаимосвязанных правил, процедур и логических цепочек. Это делает его блестящим следопытом в бумажной работе, анализе маршрутов или выявлении нестыковок в официальных документах. Вне системы (в быту, в непредсказуемом хаосе) он беспомощен.
- Хладнокровие (Ограниченное): Он не подвержен панике, потому что часто просто не успевает эмоционально отреагировать на угрозу. Его мозг в момент кризиса переключается на процессуальную логику («пункт 5.3 устава предписывает…»). Это не бесстрашие - это когнитивная диссоциация, которая так же мешает ему понимать страх других.
- "Словно моя мать готовила": Рэкс - гений готовки. Для него готовка это не искусство - это целая наука. Он видит в ней химические процессы и точные последовательности действий. Он может воспроизвести блюдо до грамма, попробовав его один раз, или идеально рассчитать время приготовления для десяти разных блюд одновременно. На кухне он сосредоточен и точен, это один из немногих «земных» процессов, в которые он полностью погружается.
Слабые стороны:
- Когнитивная перегрузка: Его мозг плохо фильтрует информацию. Постоянный фоновый шум — голоса, движение, запахи — медленно «перегревает» его. Чтобы активировать «аналитический режим», ему часто нужно предварительное время в тишине и одиночестве (что в армии почти невозможно). После вспышки ясности наступает не просто усталость, а ступор — он может буквально забыть, как ходить или говорить, на несколько десятков минут, становясь полной обузой.
2.Буквальность и процедурность: Он не понимает намёков, сарказма, метафор. Это не просто «неловко». Это критический недостаток для Военной полиции, где большая часть работы — это общение, допросы, чтение людей. Он может поймать преступника на лжи в цифрах, но пропустит дрожь в голосе или взгляд исподтишка. Его можно легко обмануть, сыграв на его доверии к правилам.
3.Выученная беспомощность в быту: Он не просто неряшлив. Он функционально зависим от внешнего распорядка. Без четкого графика приёмов пищи, построений и приказов он может забыть поесть, заснуть в неположенном месте, потерять критически важное оружие или документы. В полевых условиях или в ситуации хаоса (побег, нападение) он — самый уязвимый.
4.Эмоциональная и социальная слепота: Он не просто «не умеет выражать эмпатию». Он не распознаёт её у других. Слёзы, гнев, отчаяние — для него это непонятный шум, мешающий анализу. Это делает его не просто странным, а потенциально опасным в ситуациях, требующих деликатности (работа с жертвами, улаживание конфликтов среди гражданских). Он может логично доказать, что чьё-то горе «неэффективно», спровоцировав скандал.
Предыстория / Катара Баунс.
История берет свое начало в 819 году. Катара Баунс, тогда еще десятилетняя девушка, училась в школе кройки и шитья, но ее душа рвалась на свободу из аккуратного, предсказуемого мирка, который для нее выстроили родители. Ее семья была успешна в цветочном бизнесе, их сеть магазинов «Баунс Блум» славилась редкими сортами роз. Игла и нитка в ее руках были послушны, но ум был занят не выкройками, а картами земель за Стеной Розы, о которых она читала в украденных у отца газетных сводках.
Вечером, за ужином, прозвучал очередной ультиматум. «Твое место - здесь, продолжать семейное дело или выйти замуж за достойного человека из нашего круга, - голос матери был спокоем, за которым скрывался стальной каркас гиперопеки. — Разведкорпус? Это самоубийство. И позор для семьи». Отец, Эдгар, вяло ковырял вилкой в салате, привычно отстраненный. Катара отодвинула тарелку, звук фарфора о древесину прозвучал неожиданно громко. «Мое место там, где я сама его выберу, - сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Вы продаете цветы, которые даже не видели настоящего солнца за стенами. Я же хочу его увидеть. Ваше мнение… оно для меня не закон». В тот вечер она не просто поссорилась с матерью — она объявила войну всей предопределенной, душной судьбе. Спустя две недели, в ночь перед отъездом в тренировочный лагерь, она ушла из дома, оставив на кухонном столе лишь ключи от своей комнаты и вышитый платок с фамильным гербом Баунсов, проткнутый в центре иглой.
Незадолго до этого....
План был простым, как и всё гениальное. Катара не ушла в порыве эмоций -она спланировала свой уход, как военную операцию. Всю последнюю неделю она понемногу переправляла свои самые необходимые вещи - прочную одежду, инструменты, сбережения из своей небольшой копилки - к подруге, чьи родители симпатизировали её стремлениям. Она знала, что прямой конфликт и открытый уход приведут лишь к скандалу, слезам и, возможно, насильственному возвращению. Ей нужна была чистая, неоспоримая точка невозврата.
Она выбрала ночь, когда её родители должны были присутствовать на светском приёме у одного из поставщиков. Притворившись больной, она осталась дома. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, его отзвуки разносятся по пустому, слишком чистому дому. На кухонном столе она оставила не просто ключи, а короткое, безэмоциональное письмо: «Я ухожу, чтобы дышать. Не ищите. Катара». Рядом лежал тот самый платок с гербом, проткнутый иглой - не жест примирения, а символ разрыва оков.
Первые трудности настигли её почти сразу, за порогом комфорта. Её сбережений хватало на неделю в самом дешёвом пансионате на окраине города. Деньги таяли на глазах. Отклики на объявления о работе (не в цветочном бизнесе, конечно, а на складах, в прачечных) приходили медленно. Ей, дочери успешных предпринимателей, впервые пришлось столкнуться с унизительными отказами, с подозрительными взглядами на её слишком хорошую, хоть и простую, одежду, с гнетущей реальностью считать каждую монету.
Подруга помогала, но не могла взять её насовсем. Ночи в холодной комнатёнке были заполнены не романтическими мечтами о приключениях, а грызущей тоской и страхом. Звонок в дверь заставлял её замирать - не за ними ли пришли? Сомнения были её самым страшным врагом: «А что, если мать была права? Что если я просто испорченная, неблагодарная дочь?» Она подавляла их, вспоминая духоту за обеденным столом, предсказуемость каждого своего завтрашнего дня по родительскому плану.
Чтобы сэкономить, она бралась за любую работу. Таскала тюки с тканью на фабрике, отчего руки, привыкшие к тонкой игле, покрылись мозолями и ссадинами. Мыла полы в трактире до поздней ночи. Она научилась спать урывками, есть что попало и молчать, когда хотелось кричать от усталости и обиды. Это была не героическая подготовка воина, а будничная, грязная борьба за выживание, которая закалила её дух куда вернее, чем любые тренировки.
Через неделю она узнала, что родители, особенно мать, начали её тихие, но настойчивые поиски через свои связи. Не полицию - это было бы скандалом, - а через знакомых, поставщиков, слуг. Катаре пришлось сменить пансионат, стать призраком, избегать районов, где её могли узнать. Она отрезала свои длинные, ухоженные волосы - фамильную гордость матери - до плеч, сделав грубую, практичную стрижку. Этот акт был для неё болезненным, но необходимым символическим отречением.
Переломный момент наступил через месяц. Обессиленная, промокшая под осенним дождём после очередного отказа, она стояла на мосту и смотрела на мутные воды канала. Не с мыслями о суициде, нет - с ледяным, всепоглощающим отчаянием от того, что свобода оборачивается каторгой. В этот момент её взгляд упал на объявление, приколотое к столбу: «Набор в тренировочные лагеря гарнизона. Территориальная оборона. Обучение и довольствие». Это был не Разведкорпус, не её мечта о просторах, но это был шаг. Армия. Структура, еда, крыша над головой и путь, ведущий отсюда и, возможно, туда.
Именно тогда она встретила Лияма. Не в кофейне - их первая встреча была куда прозаичнее. Он работал в муниципалитете и пришёл на склад, где она подрабатывала, сверять маршруты доставки. Он заметил её не по тому, как она выглядела (она была в грязном фартуке, с тёмными кругами под глазами), а по тому, как она, с закрытыми глазами, на мгновение прислонилась к стеллажу, собирая силы, а затем снова принялась за работу с тем же упрямым, несгибаемым выражением лица. Он не стал её утешать. Он просто, когда их рабочий день совпал, молча поделился с ней своим скудным обедом - куском хлеба с сыром. И спросил: «Куда ты на самом деле идешь?» В его голосе не было любопытства, только тихое, неподдельное участие.
Лиям стал её первым настоящим союзником в этом новом, враждебном мире. Он не спасал её - он давал опору. Помог найти комнату получше и дешевле, познакомил с хозяином, поручился за неё. Он слушал её, когда ей нужно было выговориться о злости на родителей или о страхе перед неизвестностью. В его маленькой, уютной квартирке с книгами и чертежами она впервые за долгое время почувствовала не временный приют, а некое подобие дома. С ним она могла быть не беглянкой Катарой Баунс, а просто Катарой. Он видел её силу и её раны, и принимал и то, и другое. Их отношения стали её тылом, тем надёжным фундаментом, с которого она смогла, наконец, совершить решающий бросок к своей цели - подать документы уже напрямую в Разведкорпус, когда представился шанс. И когда пришло одобрение, он не плакал и не отговаривал. Он просто крепко обнял её и сказал: «Возвращайся. Я буду ждать». В этих словах была вся свобода, о которой она мечтала: свобода идти, зная, что тебя ждут.
Побег Катары не был красивой историей о бунтарстве. Это была история о болезненном, грязном, одиноком прорыве сквозь стену ожиданий, комфорта и страха. И каждый шрам, полученный в те первые месяцы - от мозолей до душевных ран, - стал неотъемлемой частью той брони из воли и решимости, которая впоследствии позволила ей выжить там, за Стеной, и не сломаться, даже потеряв глаз. Она сражалась за свою свободу дважды: сначала в душных улицах Стохесса, а потом - в бескрайних, смертоносных полях. И первый бой, возможно, был для неё самым трудным.
Попав в наблюдательный отряд, она дослужилась до старшего сержанта. Ее боялись и уважали за безошибочные доклады, не раз спасавшие отряды от засад.
Потеря глаза:
Это случилось во время рутинной, как казалось, разведки за Стеной Розу. Их небольшой отряд попал в засаду девианта - титана, двигавшегося с неестественной, кошачьей грацией и предпочитавшего атаковать из укрытий. В хаосе боя трое новобранцев оказались отрезаны, прижаты к скальной расщелине. Катара, увидев это, без колебаний рванулась на выручку, отвлекая чудовище на себя. Её манёвры были отточены, но девиант оказался хитрее. В решающий миг, когда его огромная ладонь уже нависала над головой одного из кадетов, Катара сделала единственное, что оставалось - резким выстрелом из крюка влетела ему прямо в лицо, ослепив его на секунду. Этой секунды хватило, чтобы спасти кадета, но отвратительный щелчок костей и вспышка нестерпимой боли в левой стороне лица стали её платой. Она не потеряла сознание. Стиснув зубы, одной рукой прижимая к окровавленному лицу обрывок плаща, другой она отдавала чёткие, спокойные команды, выводя остатки отряда из боя. Позже, в лазарете, когда боль утихла, сменившись пустотой, она думала не об утрате, а о трёх жизнях, которые продолжились благодаря её решению. Этот шрам и пустая глазница стали для нее не символом увечья, а знаком выбора и цены, которую она согласна была платить.
"С одной стороны мне все видно, а вот с другой.."
Когда она узнала о беременности, первой её эмоцией был не страх, а острое, почти физическое осознание ответственности. Она, сражавшаяся с титанами, вдруг ощутила хрупкость новой жизни внутри себя. Лежа ночью рядом со спящим Лиямом, она размышляла. Она не хотела для своего ребёнка пути, навязанного страхами других. Не хотела ни гиперопеки своей матери, ни пассивности отца. «Ты будешь свободным, - мысленно обращалась она к ещё не рождённому сыну. - Свободным выбирать. Ты можешь шить цветы, как моя мать, или чертить карты, как Лиям. А можешь… можешь пойти дальше меня. Но это будет твой выбор. Я научу тебя не бояться. А еще… я научу тебя возвращаться». Она мечтала не о солдате, а о человеке, который будет цельным. Который, каким бы путём он ни пошёл, не будет вечно оглядываться на чьи-то несбывшиеся надежды.
Через год, в 834 году, родился Рэкс. И Катара, глядя на его спокойное личико, уже тогда понимала, что в нём будет смешано что-то от её безрассудной отваги, её аналитического ума, и что-то - от тихой, глубокой устойчивости Лияма. Будущее было туманным, но она поклялась дать ему инструменты, чтобы с ним справиться.
Рэкс Баунс.
Рэкс с детства был другим. Пока сверстники осваивали мир через громкие игры и быстрые связи, он существовал в своём ритме - медленном, глубоком, отстранённом. Он начал говорить поздно, и речь его была странной: слова тянулись, ударения падали не там, где ждали, будто каждое предложение он не произносил, а осторожно вынимал из глубин сознания. Его естественным состоянием было «залипание» - он мог часами сидеть, уставившись в узор на стене или на текущую воду, абсолютно отрешенный от внешнего мира. Книги стали его убежищем, особенно старая, потрёпанная сказка о зайце Уолли, которую он мог перечитывать снова и снова, не обращая внимания на насмешки или тычки. Иногда в нём будто щёлкал невидимый выключатель: взгляд терял рассеянность, становясь острым и сфокусированным, и он с жадностью, почти маниакально, начинал изучать что-то новое — устройство механизма, карту звёздного неба. Но потом энергия иссякала, и он снова «гас», возвращаясь в своё сонное, будто недосыпающее состояние.
Учителя не знали, как к нему подступиться. Он не был буйным или непослушным, просто казался недоступным.
— Рэкс, ты с нами? - могла спросить учительница, видя его неподвижную фигуру у окна.
Он медленно поворачивал голову, его зеленые глаза фокусировались на ней с заметной задержкой.
— Я… здесь. Просто туч-ка… она похожа на корабль. Из книги. Там был… парус.
Ответ никогда не был по теме урока, но и грубым отказом его не назвать бы. С ним просто не было диалога в общепринятом смысле.
Вечером за ужином, когда Рэксу было четырнадцать, он, не отрывая взгляда от тарелки с тушёными овощами, произнёс тихо и растянуто:
— Ма-ам… Я по-думал. Я хочу. В кадетский корпус.
Катара, резавшая хлеб, замерла. Она смотрела на сына - его не расчёсанные вихры, не до конца застёгнутую рубашку. В её душе столкнулись материнский страх и глубокое понимание. Она положила нож.
— Рэкс, это не игра. Это дисциплина, ответственность. Там нужно быть… собранным. - Она выбрала слово осторожно.
Рэкс медленно кивнул, наконец подняв на неё взгляд. В нём не было юношеского задора, только тихая, непоколебимая уверенность.
— Я знаю. Но там… есть пра-ви-ла. Чёткие. И кар-ты. Мне нравят-ся кар-ты.
Лиям, его отец, с теплой улыбкой положил руку ему на плечо.
— Если чувствуешь, что это твой путь - надо идти. Мы поможем.
Катара вздохнула, и в этом вздохе была вся её жизнь: побег из дома, потерянный глаз, борьба за право самой выбирать.
— Хорошо, - сказала она твёрдо. - Но обещай мне одно. Если выберешь этот путь — будь на нём до конца. Не просто существуй. Просыпайся, когда это нужно. Ты сможешь?
Рэкс снова кивнул, и в его зелёных глазах мелькнула та самая редкая искра осознанности.
— О-бещаю.
Учёба давалась ему неровно. На марше он мог отстать, задумавшись, на строевой подготовке его форма вечно была чуть неопрятнее других. Инструктора пожимали плечами: «Способный, но будто спит на ходу». Но в классах, особенно на тактике, математике и топографии, он часто входил в топ, решая сложные задачи с пугающей, машинной точностью, если успевал «включиться».
Однажды на плацу поднялась паника: одна из кадетов, тихая девушка Эмма, не могла найти свою младшую сестру, которая должна была быть на занятиях у другого взвода. Девушка металась, вопросы тонули в общей суматохе. Рэкс, стоявший в стороне и будто бы наблюдавший за ползущим по небу облаку, вдруг пошевелился. Он медленно подошёл к Эмме.
— Т-вою сес-тру… зовут Ли-на? — спросил он своим тихим, тягучим голосом.
— Д-да! — выдохнула Эмма, удивлённо глядя на него.
Рэкс кивнул и так же неторопливо, но целенаправленно направился к группе инструкторов. Его речь, обращённая к старшему сержанту, была неожиданно чёткой, без обычных растягиваний:
— Сержант. Кадет Лина из третьего взвода отсутствует на вечерней поверке согласно журналу второго инструктора. В 14:30 её отводили в санчасть с подозрением на лёгкое недомогание. Логично проверить там или у дежурного медика.
Он сказал это монотонно, как будто зачитывал сводку погоды. Инструктор, поражённый, отправил бойца проверить. Через десять минут сестра была найдена в лазарете, где она заснула, ожидая приёма. Рэкс же, получив кивок благодарности от Эммы, уже снова стоял на своём месте, его взгляд снова стал отсутствующим, будто маленький маяк его сознания погас, выполнив свою задачу.
Перед самым выпуском, когда стали известны предварительные оценки, к нему подошёл более общительный кадет Марк.
— Ну что, Баунс, ты в пятёрке! Прямо в Военную полицию. Не ожидал от тебя, честно.
Рэкс медленно перевёл на него взгляд, обрабатывая слова.
— В по-ли-ции… тоже есть кар-ты. И рас-чё-ты. Надо следить за порядком. Это… логично.
— А как ты ту девчонку тогда нашёл? - не унимался Марк. - Ты ж обычно в себе.
Рэкс на мгновение задумался, его глаза сфокусировались где-то в пространстве.
— Всё… было записано. В жур-нале. В рас-по-ря-же-нии дня. Просто… сло-жил. По-то-м перестал сложить. Устал.
Он сказал это так, как будто объяснял, почему перестал дышать. Марк лишь покачал головой, усмехнувшись:
— Ну ты даёшь, Баунс. Странный ты. Но, похоже, свою странность в дело сумел превратить.
После этого Рэкс пошел спать в казармы.
Так, закончив кадетский корпус в 851 году в числе лучших, Рэкс Баунс надел форму Военной полиции. Для внешнего мира он по-прежнему был сонным, слегка неряшливым парнем, вечно витающим в облаках. Но система, в которую он попал, ценила результат, а не внешнюю харизму. И в те редкие, решающие моменты, когда требовалось просеять хаос через сито холодного анализа, Рэкс умел «просыпаться». И в этом пробуждении был безжалостный, почти пугающий расчёт, делавший его идеальным, хоть и очень необычным, инструментом в руках закона внутри Стен.