Квента на Командора ГЗ

[Lu3hansky]

Фио: Маттиас Мавриель
Пол: Мужской
Национальность: Элдиец
Дата рождения: 07.04.793 (37)
Место рождения: д. Эстбер
Место работы: Гарнизон укреп.района Трост
Специальность: Медик
Семейное положение: Женат

Внешность:

Крупный мужчина при росте 190 и весе в 98 килограмм. Тип тела оценивается как Эндоморф. Обладает бочкообразной грудной клеткой, с выделенными широкими плечами и массивным торсом. Нос острый с горбинкой, более похожий на “греческий”. По всему телу разбросана густая растительность. Волосы темного цвета, почти угольные, глаза серые больше похожие на голубой. Надбровные дуги выраженные, отчего взгляд может выглядеть суровым. Тип лица - прямоугольник.

Характер:

Отношение к бойцам: - [Маттиас является строгим наставником, с четкими патриархальными взглядами, который свято верит в существующую иерархию. В его глазах, новоприбывший рекрут, нисколько “сырой материал”, сколько обуза, которую вешают на его шею. Новенькие не могут заслужить его доверия, потому он вполне может устраивать им проверки, проводить обряды инициации и давать самые скучные и глупые задачи. Когда человек отличиться боевыми заслугами и уверенностью, может назначить его в “своих”. С стариками гарнизона становиться более разговорчивый, позволяет отпускать шутки и показывать крупицы мягкости своего характера.]
Путь долга: - [Маттиас исключительно верен уставу и короне, их приказы в своей голове он ставит на первое место, иногда даже игнорируя их не гуманность.]
Путь Лояльности: - [Единственный случай, когда он может ослушаться приказа или искать в нем лазейку, когда на чаше весов будут стоять те, к кому Маттиас испытывает привязанность. Открытое нарушения устава короны, для него сродни предательству собственными идеалам.]
Трезвость взглядов: - [Маттиас считает себя сильным человеком, потому придерживается трезвенного образа жизни. В его мировоззрении, люди, тянущиеся за сигаретой или бутылкой, это слабые люди, выбирающие свой комфорт, нежели моральные принципы и общественное мнение.]
Зависимость от элит: - [Маттиас зависим от общественного мнения, его пугают мысли показаться не таким в солидном обществе, потому с другими чинами наравне с собой и старше, становиться мягче и уступчивее]
Тип личности Маттиаса: - [ Холерик: Маттиас обладает мощной нервной системой, у которой напрочь отсутствует система торможения, вывести его из себя не нужно стараться, он словно походная спичка, загорается мгновенно и горит достаточно долго. Обладает выраженной злопамятностью, потому даже приближенному офицеру гарнизона, он может постоянно напоминать его неудачи со времен рекрута]

Слабости его характера:

1. Угрозы ближнему кругу - если посягать на людей, которым он доверился как себе, Маттиас может потерять голову от гнева и поступать импульсивно.
2. Обвинения в несправедливости - если публично указать ему, на его несоблюдение устава, либо же акты излишней агрессии без повода, может впасть в гнев отрицая, но сам он в глубине души будет часами думать об указанных ошибках.
3. Алкоголь/наркотики - если кто-то из его приближенных лиц, сопьется или сторчится, примет это как личный удар. Провинившегося уличит в предательстве, а после вновь станет к нему относиться как к новоприбывшему.

Как быстро заслужить его расположение:

1. Не ныть - четко выполнять поставленную задачу, даже если болят ноги, даже если надоело.
2. Доказать делом - показать ему, что вы не боитесь трудностей, что вы преданы идеалам короны и в частности гарнизона.
3. Не боятся - если он увидит, что вовремя его вспышек гнева, вы не боитесь, а просто стоите не дрогнув бровью, он распознает вас как равного, что способен его выдержать
4. Показать личную преданность - увидев вашу преданность, будет аналогично предан вам, защищая как родного сына.

Положительные черты:

• Медные легкие: Широкая грудная клетка и придерживание трезвого образа жизни, дали обширный объем легким. (Может находиться под водой и задерживать дыхание, продолжительное время. Более развита выносливость)
• Живой щит: Имея развитые данные в теле, автоматически прикрывает товарищей корпусом, особенно когда это требуется.
• Трезвый разум: Отказ от алкоголя и наркотиков. Позволяет мозгу работать на логике и чистом адреналине.
• Медик: имеет за плечами от пяти лет активной практики, хотя его знания и далеки от совершенства, может проводить несложные и возможные операции. Может делать лекарственные средства: сироп от кашля, мазь против ожогов, успокаивающие настои.

Отрицательные черты:

Гуманитарий: математические задачки, а также инженерные точности, вгоняют его в ступор.
Шаткая самооценка: может поддаваться на манипуляции, а также сомневаться в правильности своих приказов. Теряет инициативность, если рядом есть командир, которого он считает более опытным.
Мания: Вбив себе в голову задачи, может не реагировать на окружающие факторы, стараясь добиться идеальности.
Пар в свисток: После вспышек гнева, может быть морально и физически вымотан.
Медведь: Крупное телосложение делает его неповоротливым. Ему намного тяжелее быть мобильным с УПМ и в боях, не может тихо красться или выполнять сложные маневры.
Холодное плечо: Кажется высокомерным, из-за осуждения новичков и “сдавшихся” которым ранее доверял.

Детство (793–803 гг.)

Я родился в крошечной деревушке Эстберг, затерянной на отшибе стены Роза. Название забавное, но скрывает оно за собой всего лишь горстку покосившихся домиков. Мои первые дни прошли под присмотром морщинистых рук бабушки Марты. Она склонялась надо мной, совала тряпицу, смоченную в молоке, пока моя мать, закатив очередную истерику, собирала свои пожитки.

О матери я, по сути, ничего не знаю. Помню лишь, что она принесла меня «в подоле» к бабуле Марте, собрала вещи и укатила куда-то в сторону стены Марии.

А вот отца, к счастью, я знал. Через пару дней после моего появления на свет он уже обивал пороги нашего дома, подсовывал под дверь свежеиспеченные булки и без конца просил прощения у бабули.

Когда мне исполнилось два года, бабушка смилостивилась и впустила его в мою жизнь. Высокий мужчина с уставшими глазами. Сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю, что он был гораздо старше матери. Отца звали Гюнтер. Среди местных он получил забавное прозвище, которое, впрочем, употреблялось только при полном официальном обращении. То есть любой знакомый с моим отцом, гордо задрав нос, непременно тараторил: «Здравствуйте, уважаемый Гюнтер Де Мавриель!» Как я выяснил позже, приставка «Де» приклеилась к нему из-за его манеры речи. Деревенские нисколько не стесняли своего говора, а мой отец изъяснялся как столичный житель, сияя улыбкой во все тридцать два зуба. За глаза его называли «аристократом на булках», а в лицо неизменно величали с этой самой приставкой.

Я оказался единственным ребенком, родившимся в Эстберге за долгое время. Деревушка постепенно вымирала: молодые и амбициозные, как моя мать, собирали вещи и уезжали к стене Марии, чтобы поднимать сельское хозяйство королевства. К тому же, как я узнал позже, среди наших все чаще ходили слухи о государственной программе: мол, требуются люди в укрепленные районы, а конкретнее - в Шиганшину.

Уже в пять лет я поступил в церковную школу в соседней деревне Редхилл. Ни свет ни заря я запрыгивал в повозку соседа-фермера и, наслаждаясь утренней прохладой, тащился на его полуживой лошади на учебу. Там я впервые увидел сверстников. Мальчишкой я, казалось, был спокойным. Но только казалось. Потому что за любое проявление эмоций, особенно негативных, бабуля Марта молча уходила во двор, набирала огромную охапку крапивы - и в те моменты я мигом забывал и ругань деревенских мужиков, и то, что я, как мужчина, имею право на любые чувства, кроме веселья и серьезности. Отец к воспитанию не притрагивался, полностью доверяя старшему поколению. Только вот мне кажется, что доверять воспитание ребенка женщине, которая не сумела нормально вырастить собственную дочь, было не лучшей идеей.

Из-за всех «прелестей» бабушкиного воспитания я научился выплескивать обиду в гневе. Постоянно ссорился со сверстниками, дело доходило до драк, за что местный пастырь, преподававший чистописание, не стеснялся бить меня по костяшкам пальцев своей искусно выточенной деревянной указкой.

Школу я кое-как закончил. Почерк у меня был (да и сейчас остался) как у курицы лапой. Грамматику я осилил с огромным трудом и без зазрения совести готов признаться: писать без ошибок я научился только в кадетском корпусе.

Отрочество (804–807 гг.)

К моему подростковому возрасту деревня и вовсе опустела. Только кошки бегали, тропинки заросли травой, а мельница вышла из строя и покрылась паутиной. Я к тому времени начал помогать бабушке в ее лекарских делах. И заметил, что вместе с деревней начали «гнить» и люди. Местные мужики, оставшись без работы, воровали остатки пшена, варили из него брагу, толкали друг другу за копейки, а после, траванувшись этим пойлом, прибегали к нам и на коленях умоляли избавить их от приступов белой горячки, или, по-простонародному, «белочки». Я таскал этих уродов, от которых несло навозом и сивухой, и с тех пор испытываю стойкое отвращение к любому алкоголю.

День, когда решилась моя судьба, я помню прекрасно. Вечер пятницы. Мы с бабушкой сушили травы у камина, на плите варилась похлебка из того немногого, что еще можно было найти в деревне. За окном лил дождь, как вдруг дверь распахнулась. Вернулся отец из соседней деревни. Уставший, промокший до нитки, в рюкзаке - остывший и зачерствевший хлеб, который он тут же бросил на стол. Усадив меня напротив, он поставил бутылку вина, по-хозяйски уселся на стул и закурил. Бабуля не возражала, просто сделала вид, что ничего не замечает, и продолжила заниматься своими делами. Тогда Гюнтер своим глубоким, повествовательным басом четко заявил, что наша семья в упадке, и я - единственный, кто может поставить ее на ноги. Велев мне отпить вина, он довольно хрюкнул, глядя на мой рвотный позыв. Едва я осилил глоток, как перед моим носом на столе появилась листовка о наборе в 92-й кадетский корпус. В тот момент я понял: моего желания в этой истории нет. Есть только долг перед теми немногими, кто называет себя моей семьей.

Проводы были небогатыми. Сначала мы с отцом сходили в департамент Военной полиции в Тросте, подали все бумаги, а потом просто ждали, допустят ли меня до отборочных испытаний, учитывая мою школьную характеристику. К счастью, мои вспышки гнева не отпугнули инструкторов, и уже через две недели я собирал вещи на недельные вступительные курсы.

Кадетский корпус (808–810 гг.)

Помню только, что было очень тяжело. Меня тошнило от бега под палящим солнцем, мышцы нестерпимо гудели от бесконечных упражнений, а мои жалкие познания, полученные в церковной школе, только разочаровывали инструкторов. Но во мне было одно качество, которое подкупило старшего инструктора Отто Шталя. Когда меня ловили на глупых, детских проступках, он спрашивал о причине, а я, не стесняясь, используя всю свою подвешенность, находил тысячу и одно оправдание своему поведению. За это он меня хвалил и говорил, что умение красиво «заболтать» собеседника очень полезно в армии, особенно при работе с гражданскими.

Всю учебу в кадетском корпусе я мечтал о Военной полиции. Теплая, уважаемая служба. Да только многое мне совершенно не давалось: на маневрировании из-за моих габаритов я постоянно цеплял ветки зубами и врезался всеми частями тела в деревья. С мушкетами дело обстояло получше, но тоже неровно. В статичную мишень я попадал хорошо, но как только речь заходила о движущейся цели, я впадал в ступор, и пока мои сокурсники палили по воробьям, я стрелял куда-то в молоко, распугивая целые стаи.

Отношения с кадетами тоже не складывались. Мы совершенно не понимали друг друга. Я им одно, они мне - другое. Это сводило меня с ума. Не привыкнув выражать эмоции иначе, кроме как криком, я срывался в агрессию, но, к счастью, был достаточно умен, чтобы не лезть в драку. Я не хотел разочаровать единственного человека, который в меня верил, - уважаемого инструктора Шталя.

Понимая, что ключ к сердцам сверстников мне не подобрать, я старался говорить с инструкторами, впитывал их опыт, слушал их истории. Хотя готов признать: многие из них смахивали на выдумки ради красного словца. Но я готов был быть удобным слушателем и исполнителем, лишь бы они хорошо ко мне относились. Ведь они - старшие, они видели бои, они тратили время на таких, как я.

Выпустился я из корпуса в 810 году. В десятку лучших, разумеется, не попал. Стоя на плацу и слушая речи, обращенные к элите, я понимал одно: в Военную полицию мне не попасть, денег семье не принести. Разочарование достигло пика. Я стоял как вкопанный, глотая горькую обиду, сжимая кулаки за спиной. Плакать было нельзя, поэтому я просто кусал губы и стеклянными глазами смотрел, как командор ВП нахваливает счастливчиков.

Служба (810–830 гг.)

Измученный эмоциональным штормом, я был согласен на любой корпус. И тогда Отто, окинув меня грустным, почти отеческим взглядом, вписал в мой бланк: Гарнизон, район Троста.

Я собирал вещи без единого желания, провожая завистливым взглядом тех, кто гордо шагал к повозке с эмблемой Военной полиции. А я тащил свой рюкзак к символу вьющихся роз.

Встречавший нас лейтенант с гордостью оглядел пополнение. Думал, его вялая речь нас вдохновит, но на деле большинство здесь оказалось лишь потому, что не хотело совершать самоубийство за стенами.

Мою жизнь наполнили посты, работа на баржах, чистка стен, смазка лифтов да патрулирование города. Лейтенант, прознав про мое лекарское прошлое, почти сразу перевел меня в медицинский отряд. Обучившись современной медицине, я получил должность заместителя командира медиков.

Среди гарнизонников я быстро завоевал репутацию требовательного и жесткого командира. К новобранцам был беспощаден. Я считал, что носить форму - это привилегия, которую я заслужил той самой горечью разочарования, когда понимаешь, что не все тебе обещано и ты не обязательно добьешься всего, чего хочешь.

В то время я близко сошелся с капитаном гарнизона Фридрихом Штрассеном. Исключительно умный человек с безупречной речью и тонкими познаниями в инженерном деле. Он был знатного рода, и я хотел быть таким же, как он. Общаясь с ним, я усвоил одну истину, которую впитывал как материнское молоко: у всех нас есть долг не только перед семьей, но и перед Королевством. И хоть я свой долг уже отдавал, служа в армии, один гештальт оставался незакрытым - потомство.

Как-то вечером мы с Штрассеном сидели в баре. Мой взгляд зацепился за молодую официантку Хельгу. Она показалась мне славной, но я не испытывал того, о чем пишут в романах. С одобрения Фридриха я заговорил с ней, мы даже выпили, вернее, пила она, а я просто наблюдал и улыбался. Но после наши пути разошлись.

Меня назначили на важную должность, и гулять стало некогда. Я пропадал в штабе до ночи, писал отчеты, лечил, брал лишние смены. Как-то Фридрих позвал меня на семейный ужин, сказав, что считает меня «названым сыном». И это звание я принял с гордостью, даже большей, чем сержантские погоны. Мы сидели за столом, в центре красовалась сочная курица (редкость по тем временам), миссис Штрассен порхала вокруг нас, как фея. Тогда я понял, почему Фридрих так печется о семье и велит мне завести свою. К столу спустилась его дочь Люсия - круглолицая, улыбчивая, с блестящими карими глазами. На секунду во мне шевельнулось то же чувство, что и тогда, в баре с Хельгой.

Фридрих говорил со мной, но я не сводил взгляда с его дочери. Штрассен это заметил и позже, в разговоре во дворе, дал понять: если я действительно заинтересован, я могу посвататься, но при условии, что буду честен с ней во всем.

Питая к Штрассену глубочайшее уважение, я, толком не отдавая себе отчета, согласился. Свадьба была скромной. А вот Люсия смотрела то на меня, то на отца с такой тоской, что все стало ясно: замуж она не хотела, но согласилась под давлением семьи.

Наш брак во всех смыслах был бракованным. В постель она со мной не ходила, только готовила и убирала. Моими делами не интересовалась, иногда просила денег и читала книги. Я пытался растопить ее лед, но тщетно. Со временем и я остыл. Мы жили формально, даже не улыбаясь друг другу. В браке без любви я не считал нужным себя сдерживать и завел отношения на стороне, не особо таясь. Так у меня родилась дочь, причем раньше, чем появился законный наследник.

Я помнил о своем обещании Фридриху - жить с его дочерью по чести. Поэтому о существовании дочери умалчивал, виделся с ней редко, но исправно отдавал четверть жалования, говоря Люсии, что меня «урезали». Это плохо вязалось с моим растущим званием, но она не лезла в душу.

А когда уже было поздно, Люсия вдруг стала готова к близости. Возможно, сказались разговоры с матерью. Лед тронулся, и в 827-м году на свет появился мой сын. Но, в отличие от дочери, сердце мое к нему не дрогнуло. Он слишком напоминал Люсию. Я воспринимал его лишь как еще одно усложнение моего обещания, данного Штрассену.

Падение Троста (830 г.)

Обычный февральский день. Штаб разрывается от писем. Люди плачут, жмутся друг к другу. Ворота распахнуты настежь, через них бесконечным потоком идут беженцы. У них нет ни вещей, ни денег, только гримасы ужаса и боли. Некоторые прижимают к груди свертки с останками близких, замотанными в тряпки.

Я не выходил из медицинского блока. Терял пациентов одного за другим. Становилось страшно до тошноты. Часть моих людей работала в блоке: шили, бинтовали, молились на стены. Другая часть в спешке готовила оборону прямо на стене: ставила пылившиеся без дела пушки, рыла рвы, выставляла ловушки. Официальная версия - Мария пала, но нам бояться нечего… Как же.

Всего через два дня на стене вспышка, за ней грохот и гул огромных шагов, от которого дрожит земля. Меня назначили в арьергард. Полевой медпункт, развернутый на месте бывшего торгового района, стал моим новым госпиталем. Ни стерильности, грязь - мой новый друг, медикаментов нет, кругом крики боли, агонии и страха. Как мы отбили Трост, я уже и не помню…

После битвы

Гарнизон практически уничтожен. Из регулярного подразделения мы превратились в группу из двух человек: только два медика - Тео и я. Военную полицию и Разведкорпус потрепало не меньше. Командование спускает приказ: выжившие награждаются, повышаются и назначаются на должности.

Когда я принимал лычки командора, мне показалось, что я достаю их из бочки, полной крови. Было тошно и больно.